Главная » Русская живопись » Биография Ильи Репина. Часть 2

Биография Ильи Репина. Часть 2

Репин знал эту драматическую поэму. Именно ее он имел в виду, когда писал В. Стасову: «…я бы дорого дал... за те полные жизненного сока и крови страницы, которые мы вместе с вами прочитывали там...». Спустя много лет Стасов вспоминал: «Я помню, как мы с Вами вместе, лет десяток тому назад, читали „Исповедь" и как мы метались, словно ужаленные и чуть не смертельно пораненные... Ну, вот у такого чувства и бывают такие художественные всходы потом. Все остальное без такого «ужаления» ложь, вздор и притворство в искусстве».
Репин не забыл того впечатления, которое произвела на него «Последняя исповедь». «Отказ от исповеди» он подарил поэту Н. Минскому, написавшему поэму. Но картина Репина — не живописная иллюстрация к поэме. Сейчас «Последняя исповедь» известна лишь немногим, полузабыт и Минский, а картина Репина осталась жить как одно из самых волнующих произведений художника. На протяжении всей своей истории русское реалистическое искусство искало возвышенный и прекрасный образ положительного героя. Репин нашел его в лице узника, наделив свое создание замечательной достоверностью и жизненной конкретностью, психологической глубиной характера и переживания, приметами очень индивидуальными и в то же время типичными для революционной молодежи той поры.
Поэма Минского была не причиной, но лишь поводом к созданию «Отказа от исповеди». В конечном итоге Репин должен был написать ее, как написал «Арест пропагандиста», «Не ждали», «Сходку» и другие свои картины, посвященные революционно-освободительному движению 1870—1880-х годов. Художник не был революционером в жизни, с народниками его объединяла ненависть к деспотизму, самодержавию, официально-казенной церкви, однако программу и методы их борьбы он не разделял. Он не принадлежал к какой-либо одной партии, его значение как крупнейшего русского художника было иным. Борьба революционеров с царизмом явилась выражением лучших качеств русского народа и его национального характера — свободолюбия, патриотизма, мужества, готовности к смерти и мукам во имя правды, добра и справедливости,— и потому Репин не мог пройти мимо нее, потому он написал свои картины, ставшие его творческим и гражданским подвигом.
Если представить картины «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди» и «Не ждали» в виде своеобразного триптиха, то перед нами пройдет целая жизнь русского революционера 1870—1880-х годов, жизнь, исполненная самоотверженного героизма и трагического одиночества. Трудно отдать какой-либо из них предпочтение перед другой, но, вероятно, «Не ждали»— шедевр не только в этом ряду, но и всей русской живописи тех лет. Изображая момент неожиданного возвращения домой ссыльного революционера, художник открывает нам на редкость богатую психологическую гамму тончайших душевных движений и нюансов. Деликатно, с громадным чувством такта, не навязывая зрителю окончательное суждение, Репин приоткрывает нам «диалектику души» и в то же время поднимает драматический эпизод семейной хроники на уровень большого исторического обобщения. Всей логикой характеров персонажей, обстановки и атмосферы их жизни и быта, их реакции на возвращение отца, мужа, сына художник подводит нас к осознанию и признанию высоких идеалов героя картины, избранного им пути борьбы и страданий, который в свое время увел его от матери, жены, детей. Вербным этим идеалам Репин оставался до конца своих дней.

«Портрет Мусоргского» — лучший портрет в творчестве Репина
«Какое счастье, что есть теперь этот портрет на свете. Ведь Мусоргский — один из самых крупных русских музыкантов. Создания его займут великую страницу в истории русской музыки. Конечно, с Мусоргского снято было в прежние годы несколько хороших фотографических портретов, но что такое фотография в сравнении с таким созданием, как портрет, деланный рукой высокого художника. А Репин мало того, что большой живописец, он еще много лет был связан с Мусоргским дружбой и от всей пламенной души любил и понимал музыкальные творения Мусоргского.
И. Е. Репину привелось увидеть Мусоргского в последний раз в начале поста. Он сам приехал сюда из Москвы для передвижной выставки, Мусоргского он застал уже в Николаевском военном госпитале. По всем признакам, Репину в нынешний приезд надо было торопиться с портретом любимого человека; ясно было, что они уже более никогда не увидятся. И вот счастье поблагоприятствовало портрету: в начале поста для Мусоргского наступил такой период болезни, когда он посвежел, приободрился, повеселел, веровал в скорое исцеление и мечтал о новых музыкальных произведениях. В такую-то пору увиделся с Мусоргским и Репин. Вдобавок ко всему погода стояла чудесная, и большая, с высокими окнами комната, где помещался Мусоргский, была вся залита солнечным светом.

Репину далось писать свой портрет всего четыре дня: 2-го, 3-го, 4-го и 5-го марта; после того уже начался последний, смертельный период болезни. Писался этот портрет со всякими неудобствами: у живописца не было даже мольберта, и он должен был кое-как примоститься у столика, перед которым сидел в больничном кресле Мусоргский. Он его представил в халате с малиновыми бархатными отворотами и обшлагами, с наклоненною немного головою, что-то глубоко обдумывающим. Сходство черт лица и выражение поразительны. Из всех знавших Мусоргского не было никого, кто не остался бы в восторге от этого портрета — так он жизнен, так он похож, так он верно и просто передает всю натуру, весь характер, весь внешний облик Мусоргского. Когда я привез этот портрет на передвижную выставку, я был свидетелем восхищения, радости многих лучших наших художников, товарищей и друзей, но вместе и почитателей Репина. Я счастлив, что видел эту сцену. Один из самых крупных между всеми ими, а как портретист бесспорный наикрупнейший И. Н. Крамской, увидев этот портрет, просто ахнул от удивления. После первых секунд общего обзора он взял стул, уселся перед портретом, прямо в упор к лицу, и долго-долго не отходил. „Что этот Репин нынче делает, — сказал он, — просто непостижимо. Вон посмотрите на портрет Писемского — что-то такое и Рембрандт, и Веласкес вместе. Но этот, этот портрет будет, пожалуй, еще изумительнее. Тут у него какие-то неслыханные приемы, отроду никем не пробованные — сам он «я» и никто больше. Этот портрет писан бог знает как быстро, огненно — всякий это видит. Но как нарисовано все, какою рукою мастера, как вылеплено, как написано! Посмотрите эти глаза: они глядят, как живые, они задумались, в них нарисовалась вся внутренняя, душевная работа той минуты, а много ли на свете портретов с подобным выражением? А тело, а щеки, лоб, нос, рот — живое, совсем живое лицо, да еще все в свету, от первой и до последней черточки, все в солнце, без одной тени — какое создание!"
Портрет Мусоргского уже отныне может вполне считаться народным достоянием: еще не видев его и только вследствие известия, что Репин пишет портрет Мусоргского, его купил заглаза П. М. Третьяков, а ведь всю свою чудную коллекцию русских картин, где столько великолепных портретов крупнейших русских художников и писателей, написанных Перовым, Крамским и Репиным, он уже и теперь завещал московскому публичному музею, т. е. русскому народу». В. Стасов

Репину далось писать свой портрет всего четыре дня: 2-го, 3-го, 4-го и 5-го марта; после того уже начался последний, смертельный период болезни. Писался этот портрет со всякими неудобствами: у живописца не было даже мольберта, и он должен был кое-как примоститься у столика, перед которым сидел в больничном кресле Мусоргский. Он его представил в халате с малиновыми бархатными отворотами и обшлагами, с наклоненною немного головою, что-то глубоко обдумывающим. Сходство черт лица и выражение поразительны. Из всех знавших Мусоргского не было никого, кто не остался бы в восторге от этого портрета — так он жизнен, так он похож, так он верно и просто передает всю натуру, весь характер, весь внешний облик Мусоргского.

Когда я привез этот портрет на передвижную выставку, я был свидетелем восхищения, радости многих лучших наших художников, товарищей и друзей, но вместе и почитателей Репина. Я счастлив, что видел эту сцену. Один из самых крупных между всеми ими, а как портретист бесспорный наикрупнейший И. Н. Крамской, увидев этот портрет, просто ахнул от удивления. После первых секунд общего обзора он взял стул, уселся перед портретом, прямо в упор к лицу, и долго-долго не отходил. „Что этот Репин нынче делает, — сказал он, — просто непостижимо. Вон посмотрите на портрет Писемского — что-то такое и Рембрандт, и Веласкес вместе. Но этот, этот портрет будет, пожалуй, еще изумительнее. Тут у него какие-то неслыханные приемы, отроду никем не пробованные — сам он «я» и никто больше. Этот портрет писан бог знает как быстро, огненно — всякий это видит. Но как нарисовано все, какою рукою мастера, как вылеплено, как написано! Посмотрите эти глаза: они глядят, как живые, они задумались, в них нарисовалась вся внутренняя, душевная работа той минуты, а много ли на свете портретов с подобным выражением? А тело, а щеки, лоб, нос, рот — живое, совсем живое лицо, да еще все в свету, от первой и до последней черточки, все в солнце, без одной тени — какое создание!"
Портрет Мусоргского уже отныне может вполне считаться народным достоянием: еще не видев его и только вследствие известия, что Репин пишет портрет Мусоргского, его купил заглаза П. М. Третьяков, а ведь всю свою чудную коллекцию русских картин, где столько великолепных портретов крупнейших русских художников и писателей, написанных Перовым, Крамским и Репиным, он уже и теперь завещал московскому публичному музею, т. е. русскому народу». В. Стасов

Даже если бы Репин оставил нам только портреты, то и тогда ему было бы отведено одно из ведущих мест в русской живописи. И дело не только в их количестве и даже не в том, что в совокупности своей они составили блистательную, не имеющую прецедентов галерею крупнейших деятелей России и русской культуры, науки, общественной мысли. Жанр реалистического живописного портрета, органически соединяющего образное обобщение и типизацию с индивидуально-конкретной характеристикой, обрел в лице Репина талантливейшего мастера. Казалось, он всю жизнь провел в состоянии увлеченной влюбленности в человека и, движимый ею, искал и находил в каждой модели неповторимо-индивидуальное своеобразие, бесконечное богатство психологии, характера, внутреннего мира. Поэтому ни один его портрет не повторяет другого, а система выразительных средств — от композиции до энергии и направления мазка — обнаруживает по отношению к портретируемому удивительную гибкость и пластичность. Более того, можно сказать, что все творчество Репина в известном смысле основано на искусстве портрета и все его картины из настоящего и прошлого России — это групповые портреты.

В конце 1870-х годов Репин много работал над портретами и картинами «Проводы новобранца» и «Крестный ход в дубовом лесу». По вечерам хозяева и гости собирались вместе, пели, играли, читали вслух рассказы, стихи или научные статьи, спорили об искусстве и политике. В один из таких летних вечеров профессор консерватории А. Рубец прочел переписку турецкого султана с запорожскими казаками:
«Салтан, сын салтана турского, цесарь турской и греческой, македонской, вавилонской, иерусалимской, паша ассирской, Великого и Малого Египта король александрийский, армейский и всех на свете обитающих, князь над князи, внук божий, храбрый воин, наветник христинской, хранитель распятого бога, господарь великий, надежда и утешение басурман, а христианам скорбь и падение. Повелеваю вам, чтоб есте добровольно поддались нам со всеми людьми».
Ответ казаков был таков:
«Салтан, сын проклятого салтана турского, товарищ сатанин, бездны адовы салтан турской, подножие греческое, повар вавилонской, бронник иерусалимской, колесник ассирийской, винокур Великого и Малого Египта, свинопас александрийский, арчак армейской, пес татарской, живущий на свете проклятой аспид, похититель Каменец Подольского и всех земных обитателей поданной шпынь и скаред, всего света приведение, турского уезду бусурман, равен жмоту, клеврет сатанин, всего сонмища адова внук, проклятого сатаны гонец, распятого бога враг и гонитель рабов его, надежда и утешение басурманское, падение и скорбь их же. Не поддадимся тебе, но биться с тобой будем».

Это письмо запорожцев Репин знал с детства, списки его были широко распространены на Украине. Но сейчас оно всколыхнуло самые дорогие воспоминания о родной земле. В Париже он писал картину «Садко», герой которой устремлен не к заморским красавицам, а к скромной, но милой и дорогой сердцу девушке-украинке. По возвращении в Россию Репин спешит в Чугуев и там, вновь ощутив вечно живой дух родного народа, задумывает бодрую, жизнерадостную картину об украинских крестьянах «Вечорницы». В воображении художника встает сцена — запорожцы пишут ответ турецкому султану. Из-под репинского карандаша возникает группа смеющихся казаков: лукаво усмехается писарь, стриженный «под горшок», за его спиной — атаман Серко, рядом казак с протянутой рукой, а чуть дальше «Тарас Бульба», грохочущий во всю свою богатырскую силу.

Вернувшись осенью из Абрамцева в Москву, Репин на время оставляет замысел «Запорожцев», пишет «Царевну Софью в Новодевичьем монастыре во время казни стрельцов в 1698 году», заканчивает «Проводы новобранца», создает несколько портретов, продолжает работу над «Крестным ходом в дубовом лесу», «Арестом пропагандиста», «Вечорницами». Но все чаще вспоминал Репин сцену, представшую перед ним тем абрамцевским вечером. Расспрашивал историков о Запорожской Сечи, о героической обороне казаками границ России от турок, крымских ханов и польской шляхты, о легендарном атамане Иване Серко, не раз водившем казачьи ватаги в таврические степи. И когда Репин почувствовал, что он не может не написать эту картину, что он обязательно, непременно должен уже сейчас увидеть ее в красках, на холсте, тогда он приступает к работе над первым живописным эскизом.

Лето 1878 года И. Репин провел в Абрамцеве, живописном имении под Москвой, принадлежавшем Савве Мамонтову. Художник тогда много работал над портретами и картинами «Проводы новобранца» и «Крестный ход в дубовом лесу». По вечерам хозяева и гости собирались вместе, пели, играли, читали вслух рассказы, стихи или научные статьи, спорили об искусстве и политике. В один из таких летних вечеров профессор консерватории А. Рубец прочел переписку турецкого султана с запорожскими казаками:
«Салтан, сын салтана турского, цесарь турской и греческой, македонской, вавилонской, иерусалимской, паша ассирской, Великого и Малого Египта король александрийский, армейский и всех на свете обитающих, князь над князи, внук божий, храбрый воин, наветник христинской, хранитель распятого бога, господарь великий, надежда и утешение басурман, а христианам скорбь и падение. Повелеваю вам, чтоб есте добровольно поддались нам со всеми людьми».
Ответ казаков был таков: «Салтан, сын проклятого салтана турского, товарищ сатанин, бездны адовы салтан турской, подножие греческое, повар вавилонской, бронник иерусалимской, колесник ассирийской, винокур Великого и Малого Египта, свинопас александрийский, арчак армейской, пес татарской, живущий на свете проклятой аспид, похититель Каменец Подольского и всех земных обитателей поданной шпынь и скаред, всего света приведение, турского уезду бусурман, равен жмоту, клеврет сатанин, всего сонмища адова внук, проклятого сатаны гонец, распятого бога враг и гонитель рабов его, надежда и утешение басурманское, падение и скорбь их же. Не поддадимся тебе, но биться с тобой будем».

Это письмо запорожцев Репин знал с детства, списки его были широко распространены на Украине. Но сейчас оно всколыхнуло самые дорогие воспоминания о родной земле. В Париже он писал картину «Садко», герой которой устремлен не к заморским красавицам, а к скромной, но милой и дорогой сердцу девушке-украинке. По возвращении в Россию Репин спешит в Чугуев и там, вновь ощутив вечно живой дух родного народа, задумывает бодрую, жизнерадостную картину об украинских крестьянах «Вечорницы». В воображении художника встает сцена — запорожцы пишут ответ турецкому султану. Из-под репинского карандаша возникает группа смеющихся казаков: лукаво усмехается писарь, стриженный «под горшок», за его спиной — атаман Серко, рядом казак с протянутой рукой, а чуть дальше «Тарас Бульба», грохочущий во всю свою богатырскую силу.

Вернувшись осенью из Абрамцева в Москву, Репин на время оставляет замысел «Запорожцев», пишет «Царевну Софью в Новодевичьем монастыре во время казни стрельцов в 1698 году», заканчивает «Проводы новобранца», создает несколько портретов, продолжает работу над «Крестным ходом в дубовом лесу», «Арестом пропагандиста», «Вечорницами». Но все чаще вспоминал Репин сцену, представшую перед ним тем абрамцевским вечером. Расспрашивал историков о Запорожской Сечи, о героической обороне казаками границ России от турок, крымских ханов и польской шляхты, о легендарном атамане Иване Серко, не раз водившем казачьи ватаги в таврические степи. И когда Репин почувствовал, что он не может не написать эту картину, что он обязательно, непременно должен уже сейчас увидеть ее в красках, на холсте, тогда он приступает к работе над первым живописным эскизом.
На почти квадратном, сравнительно небольшом холсте художник группирует своих героев. В основном композиция и главные персонажи — Серко, писарь, «Тарас Бульба», казак с протянутой рукой, сидящий слева запорожец в рубахе и некоторые другие — остаются те же, что и в карандашном наброске. Но всю сцену Репин вплотную приближает к зрителю, как бы прямо вводит его в тесный круг казаков. Обрезав композицию снизу, художник тем самым все внимание зрителя сосредоточивает на очень характерных лицах своих героев. На заднем плане — полоска Днепра, играющего на солнце, а прямо перед зрителем — группа загорелых обветренных казаков. В сложном сопоставлении красных, золотистых и зеленых одежд, белых рубах, бархатных и овчинных шапок, темно-бронзовых и багровых лиц с черными и седыми усами художник сумел найти единственно верное решение. Ведь только в этом жизнерадостном, мажорном звучании цвета могли быть выражены идея и тема картины.
Работа продвигалась успешно. И все же чем дальше, тем яснее чувствовал он необходимость на время прервать ее. Весной 1880 года Репин едет на Украину: Днепр, порог Ненасытец, остров Хортица. Часами бродил он по острову среди развалин старинной крепости, представляя себе картины жизни казаков, находил там медные пуговицы и пряжки, старинные монеты, помятые пороховницы, заржавленные клинки кривых ятаганов. Обосновавшись в селе Покровском, стоявшем на месте древней Чертомлыцкой Сечи, Репин много работает над этюдами крестьян. Художника интересовали не только характерные типы казаков, не менее важно было почувствовать живую атмосферу украинского села, оптимизм народа, ту душевную крепость, сломить которую не могли века нужды и борьбы. В этих портретах Репин стремился прежде всего найти и выразить черты национального характера: природный ум, отвагу, сознание собственного достоинства, добродушный лукавый юмор. В настоящей жизни он слышал отголоски старины, а прошлое звучало у него всегда очень современно.
Здесь, на земле, еще хранящей жар Запорожской Сечи, история напоминала о себе на каждом шагу. В соседней Капулиевке Репин писал могилу Ивана Серко, побывал он в Николаевке, Томаковке, Старом Кайдаке, Грушевке, Синельникове и во многих других местах, посетил почти все запорожские Церкви, зарисовал их внутреннее убранство, старинные иконы, в пыльных ризницах рисовал казацкие знамена, войсковые клейноды. Но где бы ни был художник, везде он вглядывался прежде всего в людей, их внутренний мир, характер, психологию. Рисовал чумаков на проезжей дороге, косарей на чигиринской ярмарке, толпу крестьян на пристани в Александровске. Кстати, именно здесь повстречал художник того щуплого сморщенного старичка, который потом занял место в картине неподалеку от писаря.
Богатый «урожай» собрал Репин в селе Качановке, на Черниговщине, имении В. В. Тарновского, обладавшего большой коллекцией оружия и предметов казацкой старины. Тщательно запечатлевал художник на бумаге ружья, сабли, короткие чугунные пушки, даже самые мелкие детали — курок или замок ружья; рисует одежду казаков, пряжки, перевязи, широкие пояса, узорное шитье, резные баклаги и позеленевшие медные кувшины, пороховницы и походные чернильницы, которые носили на поясе, бандуры, кобзы, даже печать на гетманской грамоте. Там же художник исполняет множество портретных этюдов: мирный крестьянин из соседнего села преображается под его кистью в лихого черноусого запорожца; разбитной кучер Тарновского узнает себя в образе казака с протянутой рукой, а сам хозяин в нарядном жупане, облокотившись на запорожскую пушку, позировал художнику для большого этюда, а вернее, законченного портрета «Гетман», в котором есть нечто общее с атаманом Серко.
В Москве Репин начинает работу на большом холсте. Но одно важное событие дало ей иное направление. Той же осенью 1880 года мастерскую Репина посетил Л. Н. Толстой. Он внимательно смотрел картины, одобрительно отозвался о «Вечорницах», подсказал Репину немало живых и характерных деталей в «Запорожцах». А под конец заметил, что «Запорожцы»— это только этюд и что «значение картины должно быть более высокое. В ней непременно должна быть серьезная, основная мысль. А здесь ее нет». Репин глубоко переживал суровое суждение великого писателя и после долгих раздумий пришел к выводу, что Толстой во многом прав. Это должна быть не просто сцена из жизни казаков, а эпическая поэма о высоком национальном достоинстве, гордости и силе духа народа. «Теперь, на свободе,— писал художник Толстому,— раздумывая о каждом Вашем слове, мне все более выясняется настоящая дорога художника, я начинаю предчувствовать интересную и широкую перспективу». Верное решение сразу найти не удалось, но оставить своих запорожцев Репин уже не мог. Свое состояние художник так описал в письме к В. В. Стасову: «До сих пор не мог ответить Вам, Владимир Васильевич, а всему виноваты „Запорожцы", ну, и народец же!! Где тут писать, голова кругом идет от их гаму и шуму... Вы меня еще ободрять вздумали; еще задолго до Вашего письма я совершенно нечаянно отвернул холст и не утерпел, взялся за палитру и вот недели две с половиной без отдыха живу с ними, нельзя расстаться — веселый народ.

Источник: http://ilya-repin.ru/biog5.php 

Биография Ильи Репина. Часть 1

Биография Ильи Репина. Часть 2

Биография Ильи Репина. Часть 3

 

 

Метки:

Напишите, что Вы думаете по этому поводу?

………..

………